1783

Все утро Влад Трушин пытался собрать разбредавшиеся мысли и уловить смысл текущих событий. Но уродливый тролль, сидевший где-то под темечком, упорно этому сопротивлялся. Трушин тряс головой, прогоняя уродца, а тот скалился и строил рожи, отражая мир в своих перевернутых зеркалах и заставляя Влада чудить. Трушин зачем-то подписал грабительский для себя контракт с поставщиками, тут же от досады нахамил партнерам и совсем уж непонятно, за что, уволил свою секретаршу.

Как с цепи сорвался. С чего бы это? Никаких особенных предпосылок к такому эмпирическому сдвигу не было. Вечером сидели в ресторане в центре, как обычно. Не то, чтобы часто это случалось. Но, когда собирались, Влад не отказывал себе в удовольствии. Там случайно встретился с одноклассником Андрюхой Суховым. Как старые знакомые, похлопали друг друга по плечу, задали дежурный «ну ты как?» и разошлись. И все. Ничего больше. Но что-то застряло то ли в голове. То ли в груди. Материализовалось в образе уродца и парит с утра, сдвигая с катушек когда-то хорошо налаженные мозги.

«И чего?» – весь день думает Влад. Но не в кайф ему с похмелья шарады разгадывать.

— Ну, ты как Влад? Чем занимаешься, как живешь? – слегка смущаясь от первого бурного узнавания, сказал тогда Андрюха. Он всегда, и в школе еще, был малеха сдвинутым, носил кликуху «сухарь», держался особняком. Да и сейчас не лучше, кажется. Худой, угловатый. Хоть и в костюме. И все те же очки на носу. Только глаза под линзами какие-то чудные. Будто знает что-то. То, чего никому больше знать не дано.

— У меня фирма своя, лидер рынка цифровой техники. Может, слышал? – хвастает Влад и слегка поеживается от пронизывающего Андрюхиного взгляда. – А ты как?

— Я вот русского Букера обмываю, — скромно потупившись, говорит Сухов. И, поймав вопросительный взгляд Трушина, добавляет. – Премия такая литературная. За лучший роман на русском языке.

— Так ты что, писателем стал? – будто поперхнувшись, восклицает Влад.

— Да нет, что ты. Так просто, графоманю. В прошлом году взяли в одно издательство. И оно выдвинуло его на премию. Сам не ожидал.

— Ну, если выдвинули, значит, путное. Как роман-то называется? – практически потеряв интерес к беседе, для проформы спрашивает Трушин. «Пейсатель, блин», — волнение его улеглось.

— «Собачонка», — будто догадавшись о мыслях Влада, неохотно говорит Андрей.

— О собаках что ли? – в голосе привычное высокомерие.

— Нет, о людях, — Сухов поднимает на Влада глаза. — О нас с тобой, — добавляет он, улыбнувшись, и оглядывается. – Мне пора. Звони, встретимся, поговорим.

Что-то давнее, недосказанное на миг качнулось между ними.

— Ну, пока. Позвоню, — протягивает руку Трушин. И тут же забывает об Андрее.

Весь вечер Влад обильно накачивался щедрыми дарами изобильной фортуны, беспорядочно меняя градус, объем и меру, и думать забыл о писателе Сухове.

Наконец, вкусил по самые гланды, потяжелел, потерял очертания. Такие же нечеткие соратники погрузили его в машину и повезли домой. Всю дорогу Трушин декламировал стихи и сотрясал воздух рассказами о собаках.

— Хорош трындеть, Влад!

Они втащили его в дом и сдали на руки жене.

— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — обратился он к ней, не узнав. Так и не дождавшись дружеского рукопожатия, рухнул носом в диван и забылся сном.

Утром Владу, как всегда, было стыдно и отвратительно. Но, отметив привычное отсутствие головы на плечах, он немало удивился мерзкому троллю.

«Откуда этот новый таракан?» — думал он, припоминая вчерашний день и не находя объяснений неадекватной ломке.

Кое-как дотянув до четырех, решил выйти на воздух, проветрить мозги.

С трудом выволок себя на крыльцо. «Кажись, всех мутит сегодня». Оттепель, слякоть, с крыш капает, под ногами жижа. Одутловатая, будто размазанная по стене физиономия охранника, расплывается в приветствии.

— Здравствуйте, Владислав Иванович!

— Привет, Кузьмич! – в порыве стихийного либерализма Влад протягивает охраннику руку и суетливо оглядывается по сторонам, чтобы, больше ничего не говоря, увильнуть от ненужного панибратства.

Немного поодаль, у маркета, стоит с палочкой старуха-нищенка, которую Кузьмич вторую неделю гоняет от главного входа. Повадилась бабка у офиса клянчить.

— Теперь к магазину перебралась, — оправдываясь, мямлит охранник, уловив направление хозяйского взгляда.

Старушка согнулась у двери, мочит в снежной кашице полы длинного пальто, клюет носом в металлическую кружку с облезлым эмалированным боком, подрагивает. Вот наклонилась, кружка выскользнула из рук, и рассыпались веером монеты. Бабка охнула, палку отставила, взялась собирать, да и сама бухнулась прямо в лужу. Поднялась, оскальзываясь, застонала, запричитала.

«Развелось этих попрошаек», — с неудовольствием подумал Влад и отвернулся. Влажный воздух нырнул под распахнутые полы дубленки, пробрал до костей. Он оглянулся на стеклянную дверь офиса, и к горлу подкатила тошнота. «Домой!»

Кое-как на пятках проскакал к машине. Плюхнулся в мягкое кресло, запустил бортовой компьютер. Двигатель заурчал, как послушный зверь, и в салоне стало тепло и уютно. От привычного комфорта Трушину полегчало.

Джип, уверенно разрезая снежное месиво, выехал за город. Прибавил скорость. Через минуту водяная пыль заволокла стекла, погрузила машину в шипящие облака брызг.

Когда на дорогу выскочила собака, Влад не заметил. Удар отшвырнул животное на обочину, и джип повело на встречную. Трушин резко вывернул и съехал с дороги. «Черт!»- выругался он и, с трудом вытаскивая себя из тепла салона, вышел посмотреть на бампер. Сбоку чернела внушительная вмятина, виднелись следы собачьей крови и прилипшей шерсти.

— Вот зараза! Откуда взялась?

Он оглянулся. Отчетливым грязно-алым пятном распласталось на снегу собачье тело. Трушин сплюнул.

— Дура!

Хлопнул дверцей и рванул к своему загородному дому, прикидывая, сколько бабла придется выложить за помятое крыло. На автомате снова утопил педаль газа и не заметил, как проскочил поворот.

— Бля…, что за день! – он еще раз выругался и двинул по второстепенной, пытаясь выехать на трассу другим путем. Повернул-то, повернул. Но вот уже километра три нет впереди пересечений. Узкая дорога петляла по лесному массиву. Затем вывела к незнакомой деревне. Разнокалиберный частный сектор с хаотично натыканными домами, хмурящимися из-под покатых крыш, молчаливо взирал на чужака.

Дорога нечищеная, скользкая, с пористыми сугробами по бокам, вилась и запутывала. Ни указателей, ни перекрестков. В конце деревни зацепил взглядом старый покосившийся дом. «Лет двести, наверное. Как они тут живут?» — мимолетно и отстраненно подумалось Владу.

У калитки заметил собаку. Низкорослая пегая дворняга скользнула взглядом по забрызганному боку машины. И предусмотрительно отступила ближе к забору.

Что-то давнее, детское поскреблось в памяти.

— Собачонка, говоришь…?

***

— Сухарь, заходи справа. Трави её! Да куда ты прешь, чмо очкастое! – орал Трушин, растопырив руки и пытаясь загнать мелкую рыжую собачонку в будку. Бедняжка металась, скулила от попадавших в неё ледышек, но в будку не пряталась, как будто чувствовала, что там её и накроют. Ватага разбушевавшихся подростков травила её давно и беспощадно.

Все началось с неосторожного лая, который Жучка позволила себе, решив вдруг сыграть роль сторожа. Пацаны тогда почтовые ящики поджигали в подъезде. Просто так, от нечего делать.

Андрюха Сухов никогда не вписывался в общую массу. Все как-то в сторонке держался. Пока младше были, пинали его иногда, дразнили. Стали постарше, и способы поглумиться сделались изощреннее и требовали изобретательности. Издеваться на очкастым – особого рода удовольствие. Актуальной стала проверка на вшивость. Кто-то напакостит, а ты отвечаешь. Выдержишь. Не выдашь всех остальных – есть шанс попасть в стаю. И на какое-то время избавиться от гонений. Изобретал все эти проверки Влад, и не было ему в этом равных.

В тот день Трушин проверял способность Сухова поджечь почтовый ящик собственной квартиры. Все прошло удачно, но в последний момент на страже собственности встала Жучка, рыжая дворняжка, которую мать Андрея две недели назад подобрала на улице. Собака еще не привыкла к новой роли домашнего пса, потому часто путала, что ей делать. Вот и в этот раз сначала радостно бросилась к хозяину. А потом, когда он её оттолкнул, громко залаяла на весь подъезд, всполошив соседей и прервав так удачно начатый поджог.

С этого момента Жучка стала врагом возглавляемой Трушиным команды. Каждый день пацаны методично травили бедную собаку, швыряли в неё снегом и камнями, а сегодня решили поймать и проучить по-настоящему. Участие в этой операции «сухаря» было воспитательным гвоздем программы. Сможет ли порешить собственную шавку, а если да, как он себя при этом будет вести. Интересно же!

После нескольких неудачных попыток собаку удалось-таки загнать в будку.

— Связывай её, и все на пустырь, там поучим! – Влад дрожал от радостного возбуждения.

— Она глупая еще, молодая, — робко заступился за Жучку Андрей.

— Вот мы её и поучим уму-разуму! А ну, связывай, кому сказал! – Трушин ударил Сухова.

Андрюха согнулся у конуры и позвал:

— Жучка, Жучка! Это я! Иди ко мне! — собака сначала зарычала угрожающе, но услышав голос хозяина, радостно и доверчиво потянулась к нему мордой. Лизнула от полноты чувств. Парень схватил её за лапы и выволок наружу. Пацаны связали собаку.

— Пошли! – приказал Трушин, и ватага двинулась на пустырь.

Жучка пригрелась. Она больше не лаяла и не вырывалась, как будто отдалась во власть человеку, приютившему и накормившему её в голодное время.

Андрея трясло. Стараясь на выдать голосом своего страха, он спросил Влада:

— А как мы учить будем?

Трушин заржал:

— Там посмотришь! Палкой в основном!

Сухов остановился.

— Я не пойду. Собака не виновата, — он попытался высвободить собачьи лапы.

— А ну, не тронь, гнида. Тебя тоже учить будем! Больно! – Трушин дернул его за руку и замахнулся.

Сухарь съежился, испуганно глянул на ощетинившуюся стаю. Каждый из них больше не существовал в отдельности, подчинившись не Трушину даже, а какой-то неведомой, все разрешающей силе. Сейчас нельзя спорить. Потом, потом. Он повернулся к ним спиной и пошел вперед. Мысленно готовясь к самому худшему, осторожно ослабил веревки на лапах Жучки. Когда подошли к пустырю, Андрей, не дожидаясь развязки, вдруг размахнулся и зашвырнул собаку в кусты. Та взвизгнула от неожиданности, завозилась в высоких зарослях и через несколько секунд уже неслась прочь, подгоняемая громким криком хозяина:

— Беги, ату, ату отсюда!

Сухова били долго и жестоко, пока не промокла от крови рубашка, и парень не взмолился о пощаде. Выглядел он ужасно. Губа рассечена, под глазом ссадина, волосы в грязи и репьях.

— Все, валим отсюда! – крикнул Трушин и растворился в зарослях.

На следующий день Сухов в школу не пришел. Целую неделю болел. Собака тоже куда-то пропала.

И все это время ватага ждала разбора полетов. Притихли. На рожон не лезли. Влад немного жалел, что так случилось. Он ведь и Жучку не собирался бить, просто Сухова испытывал. Как дошло до кровавой бойни, сам не понял.

Но все обошлось. Родителей в школу не вызывали. Как-то все замялось, сгладилось. Начались каникулы, одноклассники разъехались, и Трушина увезли в деревню к бабке.

А осенью все стало другим. Андрей сильно вытянулся. Повзрослел. И обижать его не хотелось больше. Он стал заметно лучше учиться. И списывать давал. Но собаки у него больше никогда не было.

***

«Интересно, куда тогда Жучка девалась? — подумал Влад, перебирая воспоминания, послушно вспыхнувшие в сознании. – Писатель. Я тоже когда-то стишки писал. Ну, и что? Где теперь Сухов, а где я? Надо отсюда выбираться. Темнеет».

Он остановил машину и вышел спросить дорогу. Порыв ветра схватил холодом до костей, заставил надеть дубленку. Собака вяло тявкнула и скрылась во дворе. Ни в этом, ни в соседних домах никто не откликнулся. Лазать по мокрому снегу не хотелось. И Влад решил проехать еще немного вперед. Затянувшаяся прогулка начала его раздражать. Он сел за руль и тронулся с места. Прокатившись метров пятьсот, понял, что впереди тупик, едва сдерживая злость, крутанул руль и, развернувшись, рванул прочь. Взвизгнули тормоза, колеса пошли юзом, понесли, машина утратила управление, вылетела к оврагу, несколько секунд балансировала на краю, потом перевернулась на крышу, и понеслась по крутому ледяному склону вниз, к пруду. Старая морщинистая береза, росшая на берегу, приняла джип на себя, резко ухнула, заскрипела, закачалась, но устояла, не пустив его на тонкий лед.

Ударившись головой, Влад потерял сознание.

Очнулся от холода и резкой боли в шее. Было уже темно, и он не сразу понял, где находится. Неудобная поза не давала возможности пошевелиться. Кажется, ныла каждая кость. Преодолевая боль, Трушин попробовал сдвинуться с места. И взвыл, как раненый волк. Что-то сломалось внутри. Сцепив зубы, он высвободился из-под сработавшей подушки. Дотянулся до окна. Машина заглохла, не открыть. «Компьютер …», — с раздражением подумал Влад. Кривясь и вздрагивая от неловких движений, резко отдававшихся в поврежденных местах, дотянулся до бардачка, где возил тяжелый охотничий нож. Стал стучать в окно. Уютная машина превратилась в ледяную западню. «Только бы не сдохнуть в ней от холода», — думал Влад и колотил, колотил в стекло. Наконец, разбил его и выполз наружу.

К вечеру подморозило. Ветер умолк. Укрылся туманом подтаявший пруд, обнесенный кладбищенской оградой леса. Тронутые лунным сиянием, на его поверхности покачивались неровные острова льдин. От воды тянуло промозглой, мертвенной чернотой. Влад почувствовал, как стремительно коченеет его тело, и попытался приподняться. Снег, покрывшийся коркой, колючими горошинами расползался под руками. Где-то далеко вверху – черные квадраты домов. В самом ближнем, который особняком, — горит окошко. Трушин радостно цепляет взглядом светлый островок человечьего присутствия. Пытается крикнуть. Но из его остывающей груди вырывается только слабый хрип.

«Неужели никто не поможет?» — в отчаянии думает он и падает лицом в снег. Сладкий вкус крови вызывает резкий приступ тошноты. А откуда-то из самого окоченевшего нутра, из разряженной полости застывающего сердца, выползает невнятный протяжный стон. Долгий, жалобный. В нем больше нет ни злости, ни ярости, лишь страх и бессильная, обращенная в темноту мольба о помощи.

Где-то вверху, почти в небе, залаяла собака. Потом замелькали картинки, поплыли куда-то воспоминания, унося с собой боль, страх, всё…

Влад очнулся в тепле. От печной лежанки, на которой он лежит, пышет жаром, он проникает внутрь, разливался по всему телу. Рядом сани, с толстых полозьев которых стекает в лужицы талая вода. У стола, сгорбившись, сидит старуха. Она древняя совсем, в морщинах вся. Рукой, старчески подрагивающей от напряжения, оперлась на стол. Молчит, задумчиво уставилась куда-то за пределы своих ветхих размышлений, тихонько покачивается, как та береза на берегу. Будто и нет её тут. Перед старушкой на аккуратной скатерке металлическая кружка с облезлым эмалированным боком. А у ног, свернувшись калачиком, дремлет пегая собачонка.

 1654027_776026819113194_2149135600794713428_n